Несколько новых книг утверждают, что непостановочное телевидение выполняет социальную функцию: оно помогает нам осмыслить мир, конструируя и деконструируя человеческие драмы.

В эпизоде ​​2002 года шоу «Обмен квартирами« на канале TLC, посвященного ремонту домов, где соседи переделывали комнаты в домах друг друга, у Пэм Херрик и ее мужа была только одна просьба относительно их гостиной: оставить кирпичный камин нетронутым. Однако, когда ремонт был показан, Херрик увидела, что ее любимая каминная полка была покрыта белым деревом, и сбежала, чтобы не расплакаться перед камерой. Но на ней все еще был микрофон, поэтому ее рыдания были слышны всем зрителям.

Хотя шоу не гналось за разочарованием, подобная реакция вскоре стала ключевым элементом популярности «Обмен квартирами». Если самым интересным вопросом о реалити-шоу в то время был: «А на самом деле это реально?», то «Плачущая Пэм» стала символом спонтанной и неожиданной уязвимости, которую такие шоу могли использовать — или создавать искусственно.

Сегодня зрители слишком искушены, чтобы верить всему, что видят на экране. По мере того, как жанр приближается к своему среднему возрасту (шоу MTV «The Real World» дебютировало в 1992 году), мы понимаем множество уровней инженерной работы: искусственность концепций, решения о кастинге, принимаемые для максимизации потенциальной драмы, давление продюсеров и их вмешательство на съемочной площадке, и, конечно же, все, что происходит в монтажной комнате.

Это понимание мало повлияло на энтузиазм по отношению к жанру. Несмотря на череду недавних отмен — и недавнее замедление, соответствующее более широким тенденциям на телевидении — популярность неигровых программ за последние два десятилетия пережила настоящий взрыв. Согласно данным исследовательской организации Media and Consolidation Research Organization Lab, в 2002 году на эфирном телевидении было всего девять неигровых шоу, а на кабельном — 32. К 2022 году их число достигло 100 на эфирном телевидении, 676 на кабельном и почти 400 на стриминговых сервисах.

Таким образом, если мы знаем, что то, что мы смотрим, не совсем реально, возникает вопрос: что же мы видим, и почему оно остается таким захватывающим?

Реалити-шоу помогают утолить наше желание создать «стабильное, целостное »я«, [наш] собственный уголок непреходящего порядка в постоянно меняющемся мире, хотя это может никогда не осуществиться», — утверждает Джек Балдеррама Морли в книге «Фасады мечты: Жестокая архитектура реалити-шоу» (3 марта, Astra House). Это стремление к стабильности особенно остро ощущается, когда наша реальная жизнь кажется неопределенной или «текучей», как описывал ее польский социолог Зигмунт Бауман в конце 1990-х годов.

Морли часто возвращается к идее Баумана о «текучей реальности», которая возникла в результате «распада» давних властных структур (таких как монархии), что привело к большей свободе и возможности передвижения, но также и к большей неопределенности и тревоге.

В книге «Фасады мечты» рассматриваются семь долгоиграющих американских реалити-шоу, в той или иной степени посвященных домам. Морли анализирует эстетику и архитектурный контекст этих пространств — включая лофт с высокими потолками и открытой планировкой в ​​«Реальном мире» и особняк в средиземноморском стиле в «Холостяке» — и то, как они отражают многие культурные и исторические властные отношения в США. Авторы также утверждают, что то, что мы видим на экране, символизирует чувство безопасности и стабильности, которого многим из нас не хватает.

Иными словами, когда Херрик плакала из-за своего камина, дело было не только в самих кирпичах. «Именно в такие моменты скрытые страдания американской пригородной жизни, сформированные безразличными экономическими формулами и холодной бюрократией, становились особенно острыми», — пишет Морли. Увидев подобные откровенные реакции, как у Херрик, зрители могут выйти за рамки зависти или стремлений, и прийти к пониманию того, что помогает нам сориентироваться в собственном самосознании.

Эти «реальные места, раздутые фантазиями, проецируемыми на них», — это не просто декорации, построенные и снесенные для сцены или сезона, объясняет Морли; это реальные места, в которых живут люди, независимо от того, работают камеры или нет. Морли пишет, что то, как эти пространства проникают в наши дома через телевизоры или ноутбуки — и все чаще через телефоны — имеет пагубное воздействие, потому что «наши дома являются важнейшими источниками нашего собственного ощущения реальности, а реалити-шоу расширяет и искажает это ощущение».

В популярном шоу Netflix «Продажи с видом на закат», рассказывающем о высококлассных агентах по недвижимости из Oppenheim Group, в центре внимания находятся сами пространства, а не люди, живущие в них. 

Дома, выставленные на продажу, часто выглядят одинаково: «Представьте себе большие, современные и белые дома, — пишет Морли, — с настолько отточенной и последовательной эстетикой, что иногда они вызывают эффект »зловещей долины«, как будто кто-то ввел »модернистское здание« в генератор изображений на основе ИИ и создал результат». Даже зрители, которые не хотели бы жить в одном из этих домов — включая тех, кто считает их ничем не примечательными или некрасивыми — признают чувство безопасности и контроля, которые они олицетворяют.

Реалити-шоу также создают психологическое пространство. Их сюжетные линии намеренно или ненамеренно предлагают способы исследовать, среди прочего, сложные проблемы семейной жизни, такие как секреты, измена и даже домашнее насилие. 

Как пишет социолог Даниэль Дж. Линдеманн в своей книге 2022 года «Правдивая история: что реалити-шоу говорит о нас», реалити-шоу «безусловно, является кривым зеркалом, но таким, которое мощно отражает контуры нашего социального мира. Оно берет элементы, которые являются центральными для нашей культуры — наши коллективные предпочтения, наши нормы и табу, а также острые углы нашего социального неравенства — и проецирует их нам в бешеной детализации».

Ощущение того, что мы лучше участников реалити-шоу — более изысканные, умные, менее склонные к публичному позору — это еще один способ определить себя. Их созерцание высвечивает нашу собственную личную драму. Тем не менее, как пишет Морли, наше «чувство превосходства иронично, учитывая, что [мы] по-прежнему находимся во власти шоу, которые не обязательно являются самыми гениальными творениями всех времен».

В последней трети книги Морли предполагает, что реалити-шоу в некоторой степени теряют свою власть над нами, потому что «телефоны, ноутбуки и другие экраны теперь предлагают кусочки реальности бесплатно» благодаря социальным сетям и их бесконечной алгоритмической прокрутке. «[Теперь], когда инструменты для [создания видео] находятся в руках миллионов людей по всему миру», потребность в физических центрах видеопроизводства уменьшилась.

Но можно также утверждать, что эти изменения показывают, что жанр просто выходит за свои формальные рамки. Звезда «Ученика» занимает Овальный кабинет, влиятельные лица в социальных сетях живут своими собственными полусценаризированными историями, а действия звезд реалити-шоу за пределами вышедших в эфир эпизодов теперь вызывают столько же дискуссий, сколько и те, что запечатлены на камеру. Хотя культура влияния отличается от реалити-шоу, она выросла из успеха старого медиа и развила с ним своего рода симбиотические отношения.

Семейство Кардашьян — отличный тому пример, и в новой книге М. Дж. Кори «Деконструкция Кардашьян: манифест новых медиа» рассматривается, как и почему это произошло. Кори сравнивает Кардашьян с культурными институтами, «такими как Лас-Вегас, Дисней и WWE (Реслинг), которые стали такими, какие они есть, благодаря зрелищности, повествованию и самомифологизации, вдохновляя на деконструкцию бесчисленных философов и критических теоретиков от Умберто Эко до Ролана Барта«.

Кори утверждает, что Кардашьян с большим успехом используют знакомые формы медиа (например, ситкомы), любимые сюжетные линии (например, восхождение аутсайдера) и национальные иконы (Мэрилин Монро и Джеки О), так что, независимо от того, нравятся они нам или нет, или интересны ли они нам, но мы, по крайней мере, узнаем их. Между тем, позиционируя себя среди этих стереотипов, они создали свою славу. «Смотрите, — как будто говорят они, — мы такие же яркие и дорогие, как Лас-Вегас, такие же красивые и непостижимые, как Мэрилин, так же способные смеяться над собой, как Люсиль Болл и Дези Арназ«. И, проговаривая подобное, они делают это реальностью.

Кори демонстрирует, как Ким Кардашьян балансирует между ролью инфлюенсера и звезды реалити-шоу, используя каждую из них для усиления другой. Она далеко не одинока: «Тайная жизнь мормонских жен», ставший хитом Hulu, появился благодаря популярности их звезд в TikTok. Габби Уинди, бывшая участница шоу «Холостячка», которая впоследствии призналась в своей нетрадиционной ориентации и вышла замуж за комика Робби Хоффмана, запустила успешный подкаст и вернулась на телевидение в 3-м сезоне «Предателей», в котором одержала победу.

Но если любой человек со смартфоном или доступом в интернет может наблюдать за развитием целых сюжетных линий в TikTok или YouTube, где алгоритм постоянно указывает нам на новый контент, то почему мы вообще продолжаем смотреть реалити-шоу?

Во-первых, размер имеет значение. В то время как отдельные инфлюенсеры предлагают своего рода одностороннюю близость — обращаясь к нам так, будто они позвонили нам по видеосвязи, — групповую динамику сложнее запечатлеть в портретном режиме. Реалити-шоу всегда были о взаимодействии людей: влюбленности или страсти, соперничестве друг с другом, сплетнях, спорах и примирениях.

Людям нужны сообщества, будь то наши семьи, наши соседи, наши дружеские группы или наши онлайн-форумы. Кори отмечает в своей книге, что «все Кардашьян-Дженнер, кажется, в разное время объясняли [свой успех] коллективно согласованным принципом »оставаться в семье«». Сотрудничество Кардашьян — будь то поддержка или конфликт, показанный по телевидению, — является частью их привлекательности, и мы никогда не узнаем, смог бы кто-либо из них добиться такого же успеха, действуя в одиночку.

По мере расширения контента и увеличения времени, проводимого за экраном, мы оказываемся в эпицентре эпидемии одиночества, которая, как ни парадоксально, подталкивает нас к реалити-шоу, делающим акцент на жизни через взаимосвязь. Формат большого экрана позволяет нам видеть людей, во множественном числе, чья развлекательная ценность заключается в том, как они сталкиваются друг с другом и с окружающей их средой, создавая конфликты и драму.

Раньше мы задавались вопросом, реально ли реалити-шоу, а затем решили, что это не имеет большого значения; мы все равно что-то от этого получаем. Теперь мы в равной степени осознаем, что социальные сети — это не столько реальное социальное взаимодействие, сколько демонстрация личности, бренда, таланта или «подлинного я». Но уроки, которые мы начали усваивать в 1990-х годах с «Реальным миром», по-прежнему актуальны. Реалити-шоу так же реально, как и все остальное, с чем мы сталкиваемся в «реальной жизни»; просто у них больший бюджет и редакторы, которые помогают создать связность из хаоса. И, возможно, именно этот повествовательный порядок, а также ощущение стабильности, которое помогают создать знакомые пространства, — это то, что мы на самом деле видим и ищем, когда садимся смотреть наши любимые реалити-шоу.

Статья Иланы Масад.